Митяев Олег

В брюхе дугласа ночью скитался меж туч 
и на звезды глядел, 
и в кармане моем заблудившийся ключ 
все звенел не у дел, 
и по сетке скакал надо мной виноград, 
акробат от тоски; 
был далек от меня мой родной Ленинград, 
и все ближе - пески. 
Бессеребряной сталью мерцало крыло, 
приближаясь к луне, 
и чучмека в папахе рвало, и текло 
это под ноги мне. 
Бился льдинкой в стакане мой мозг в забытьи: 
над одною шестой 
в небо ввинчивал с грохотом нимбы свои 
двухголовый святой. 
Я бежал от судьбы, из-под низких небес, 
от распластанных дней, 
из квартир, где я умер и где я воскрес 
из чужих простыней; 
от сжимавших рассудок махровым венцом 
откровений, от рук, 
припадал я к которым и выпал лицом 
из которых на юг. 
Cчастье этой земли, что взаправду кругла, 
что зрачок не берет 
из угла, куда загнан, свободы угла, 
но и наоборот; 
что в кошачьем мешке у пространства хитро 
прогрызаешь дыру, 
чтобы слез европейских сушить серебро 
на азийском ветру. 
Что на свете - верней, на огромной вельми, 
на одной из шести - 
что мне делать еще, как не хлопать дверьми 
да ключами трясти! 
Ибо вправду честней, чем делить наш ничей 
круглый мир на двоих, 
променять всю безрадостность дней и ночей 
на безадресность их. 
Дуй же в камни мои не за совесть и страх, 
но за совесть и стыд. 
Захлебнусь ли в песках, разобьюсь ли в горах 
или бог пощадит - 
все едино, как сбившийся в строчку петит 
смертной памяти для: 
мегалополис туч гражданина ль почтит, 
отщепенца ль - Земля. 
Hо, услышишь, когда не найдешь меня ты 
днем при свете огня, 
как в Быково на старте грохочут винты: 
это - помнят меня 
зеркала всех радаров, прожекторов, лик 
мой хранящих внутри; 
и внехрамовый хор - из динамика крик 
грянет медью: смотри! 
Tам летит человек! Hе грусти! Улыбнись! 
Oн таращится вниз 
и сжимает в руке виноградную кисть, 
словно бог Дионис.